Писалось для ролевой игры . Не пригодилось.
Уважаемые господа,
Для меня было большой честью получить приглашение на ваш диспут о теории эволюции и новейших исследованиях уважаемого Чарльза Роберта Дарвина. К моему глубочайшему сожалению, я вынужден сообщить, что моё пошатнувшееся здоровье не позволит мне присутствовать на нём лично. Я с нетерпением жду публикации отчёта о его результатах и полагаю, что даже если обмен мнениями и не позволит уважаемым участникам придти к одному мнению, сам ход дискуссии позволит нам узнать больше фактов о происхождении человека и его нравственных чувств.
Сознавая важность любых сведений, которые имеют отношение к предмету дискуссии, я попытаюсь изложить несколько моих соображений, которые, возможно, будут любопытны собравшимся.
Я не буду затрагивать те вопросы, которые не относятся напрямую к основной области моих исследований. Так, я не решусь коснуться важнейшего вопроса — верна теория Дарвина или нет. Мои замечания касаются лишь её приложения к человеку.
Моё первое возражение я назову метафизическим. Следует помнить, что теория уважаемого Чарльза Роберта Дарвина призвана объяснить явления природы, и не касается вопросов морали per se. Её новизна и многочисленные следствия, из неё вытекающие, разумеется, весьма расширяют наши познания о человеческой природе, однако не следует надеяться, что они нам даст ответы на все вопросы и объяснит человеческую природу. Эти попытки напоминают мне популярную полвека назад систему Конта, который пытался постигнуть законы, управляющие человеческим обществом посредством ньютоновой механики и уподоблял общество Солнечной Системе, а взаимодействие людей — гравитационным взаимодействиям. Сейчас уже достоверно установлено, что общество устроено намного сложнее Солнечной Системы и мы не можем предсказывать общественные процессы с той же точностью, с какой мы предсказываем расположение Марса или Луны — это связано, в частности, с тем, что общество непрерывно меняется, в нём происходят события, меняющие поведение его членов, в то время как планеты именно потому и движутся по легко предсказуемым орбитам, что в Солнечной Системе ничего не происходит. Именно поэтому великие законы, открытые сэром Исааком Ньютоном, имеют лишь ограниченное применение.
Мне представляется, что с расширением наших познаний в биологии и социальных мы сможем и установить те пределы, в которых эволюция, как её понимают уважаемые господа Спенсер и Гексли, перестаёт объяснять всё происходящее с человеком.
Так, в частности, следует уточнить, что популярное среди журналистов высказывание «выживает сильнейший» не верно и в некоторых случаях прямо противоречит теории Дарвина. Сам автор теории говорит не о выживании сильнейших, а о выживании наиболее приспособленных, а эти понятия не тождественны. Так, сильной лошади требуется весьма много корма и тёплый климат. Однако в тех регионах, где климат суров (таких, как Сибирь или Канада) сильные лошади не могут выжить и местные породы намного слабее телесно, но при этом и куда более неприхотливы и выносливы.
Именно поэтому мне представляются неверными расхожие гипотезы о том, что некоторые расы или нации являются более эволюционно развитыми, чем другие, и именно поэтому должны, согласно теории Дарвина, вытеснить своих менее удачных соперников. Высокое эволюционное развитие означает, как я уже говорил, что некий вид наиболее приспособлен. Однако невозможно быть наиболее приспособленным per se. Любая особь может быть наиболее приспособлена лишь к определённой среде. Верблюд не сможет выжить в Гренландии, а морж очень быстро умрёт в жарких песках африканских пустынь — тем не менее, никто не назовёт этих животных не приспособленными. Каждый вид занимает свою нишу и существование космополитичных животных лишь подчёркивает, что для способности выживать в любых климатических условиях вовсе недостаточно обладать силой.
Второе моё возражение напрямую вытекает из первого и является биологическим. Если мы обратим внимание на ареалы обитания наиболее физически сильных животных, то обнаружим, что, похоже, большая сила отнюдь не означает высокую приспособленность. Львы и тигры весьма немногочисленны, а их более грозные предки, такие, как тигр саблезубый, и вовсе вымерли. В то время как куда более слабые волки заселили не только Европу и Азию, но и победоносно вступили, вслед за человеком, в непроходимые прежде леса Сибири и Канады. Под угрозой исчезновения находятся и многие сильные хищники среди птиц. И в то же самое время весьма слабые воробьи, тараканы, муравьи и пчёлы процветают и вовсе не собираются вымирать. Так, крыса бурая является на сегодняшний день одним из самых процветающих видов на Земле, сопоставимым по своим успехам только с человеком. И перед ней бессильны даже новейшие ухищрения её невольного соседа. При этом для истребления грозного саблезубого тигра человеку было достаточно тех немногих приспособлений из сколотого камня, которые предшествовали медному оружию.
И человек, и муравей, и крыса — животные сравнительно слабые, но общественные. Zoon politikon — именно так Аристотель определял человека. Даже не обладая клыками, когтями и другим грозным оружием, они могут собраться вместе и победить жестокого хищника или же одолеть необоримую на первый взгляд силу стихий. Недавний случай в Лондонском Зоопарке, когда мыши, предназначенные на корм тайпану, сами атаковали ядовитейшую из известных змей и загрызли её насмерть, лишний раз показывает силу сообщества. Травоядные животные выставляют сторожей, когда спускаются к водопою, а хищники перекрикиваются, созывая сородичей, чтобы вместе атаковать жертву. Именно сотрудничество нередко позволяет животным приспособиться к тяжелейшим природным условиям.
Поэтому очень важно понимать, что борьба за выживание ведётся не против конкурентов, не против других видов, а против природы. Было бы наивно думать, что волки борются за выживание с оленями — ведь в случае такой «победы» последний волк умрёт от голода ещё раньше, чем загрызёт последнего оленя. Хищник испытывает к жертве чистый охотничий интерес, и в нём нет ненависти, как нет её в добром йоркширском крестьянине, который ведёт на убой свою корову и уже вечером будет есть её мясо. Также неверно полагать, что волки борются за выживание с лисами или даже с волками — пули охотников истребляют куда больше волков, чем когти и зубы сородичей. Куда страшнее для волков зимняя бескормица или эпидемия бешенства, способная опустошить целый лес. Именно грозные силы природы вынуждают волка к борьбе за существование, а отнюдь не сородичи или его корм.
После изложений первого и второго возражений я обобщу их в третьем — этическом. Радикальные почитатели Дарвина видят в его теории объяснение многих общественных процессов и борьбы между людьми и народами в том, что таким образом осуществляется общественная эволюция с самых древнейших времён. Впрочем, они могли бы сослаться и на Гесиода, сказавшего:
Гончар гончара ненавидит, аэд не выносит аэда,
А нищего – нищий
Однако есть некоторые соображения, которые заставляют нас отказаться от этой мысли. В первую очередь (тут я согласен с Дарвиным и мои многолетние исследования в области анатомии это подтверждают) все люди относятся к одному виду и борьба между ними — внутривидовая.
Более того, если мы внимательно приглядимся к битвам, в которых участвует человек, то мы обнаружим, что война — явление скорее антиэволюционное. Изучая историю воин, невозможно не вспомнить слова другого поэта:
Пал герой, глаза смежив
Лучший — мёртв, а худший — жив.
Лишь простодушный человек сможет поверить, что бесчисленные войны, терзавшие человечеству всю его историю, вызваны ненавистью людей друг к другу. Ни правители, отдававшие приказы, ни те, кто собирал армию, ни простые солдаты чаще всего не испытывали ненависти к противнику — в противном случае пленных бы убивали, а население захваченных территорий истреблялось до последнего человека. Древние войны велись для захвата рабов, войны новые — из-за передела сфер влияния или для захвата контроля над углём и железными рудами. Точно так же, как садовник сажал сад, надеясь получить урожай яблок, правитель прошлого отправлялся в поход, надеясь получить ежегодную дань и рабов для продажи на невольничьем рынке. Но даже если противник скрывался, как скрылись скифы от царя Дария, правитель, разумеется, не умирал, проиграв эволюционную борьбу.
Даже беглый взгляд на историю воин показывает, что их сложно назвать полезными для эволюции. Разве стал Рим лучше после варварского разрушения его вандалами? Напротив, Британская Империя лишь предприимчивостью купцов и искусством дипломатов расширила свои владения до всех земных пределов. На континенте мы можем наблюдать могущественную Австро-Венгерскую империю, не выигравшую ни одной войны и связанную невидимыми цепями династических браков, а гигантские просторы Сибири и Дальнего Востока вошли в пределы Российской Империи сравнительно мирным путём. Напротив, эпохи, когда в государстве идут жестокие войны, подобные войне Роз или мятежам эпохи короля Иоанна, заслуженно считаются кровавыми, ужасными и лишёнными культуры.
Сэр Томас Гексли полагает, что государства обречены на борьбу в силу суровых законов выживания, которые вызваны непрерывным ростом населения и неминуемой нехваткой пищи, которая вынуждает убивать «лишних людей» с помощью воин. Я не могу согласится с этим утверждением. Новейшие исследования (в частности, недавно вышедшая книга русского географа князя Кропоткина) показывают, что в обычных условиях животные лишь в исключительных случаях гибнут от голода и связанных с ним болезней. Даже в суровых степях Северной Монголии трав хватило бы на то, чтобы накормить в пять или даже в десять раз большие стада, чем пасутся там в диком виде. Куда более страшным для животных является зимний джут, когда траву покрывает ледяная корка и животные не могут до неё добраться. По всей степи дикие лошади умирают от голода, а выжившие могут рожать только хилых и болезненных жеребят, которые редко доживают до совершеннолетия. Напротив, одомашненные лошади переносят суровый климат куда легче, потому что человек может заранее запасти достаточно зимнего корма.
Возможно, если ничто не прервёт поступь прогресса, уже через сотню лет успехи сельскохозяйственной науки и взаимная помощь просвещённых людей достигнут таких успехов, что даже самые бедные англичане будут в даже самые суровые зимы страдать не больше, чем монгольская лошадь, о которой заботится верный хозяин и производство пищи достигнет такого развития, что проблемой будет не столько производство достаточного количества еды, сколько доставка её всем нуждающимся.
В любом случае, среди воин, происходивших за последнюю тысячу лет, довольно сложно обнаружить хотя бы одну, вызванную излишком населения в той стране, которая начала военные действия.
На этом я заканчиваю изложение моих скромных замечаний. Я надеюсь, что они будут интересны уважаемым участникам дискуссии.
Искренне ваш,
Ричард Оуэн
Уважаемые господа,
Для меня было большой честью получить приглашение на ваш диспут о теории эволюции и новейших исследованиях уважаемого Чарльза Роберта Дарвина. К моему глубочайшему сожалению, я вынужден сообщить, что моё пошатнувшееся здоровье не позволит мне присутствовать на нём лично. Я с нетерпением жду публикации отчёта о его результатах и полагаю, что даже если обмен мнениями и не позволит уважаемым участникам придти к одному мнению, сам ход дискуссии позволит нам узнать больше фактов о происхождении человека и его нравственных чувств.
Сознавая важность любых сведений, которые имеют отношение к предмету дискуссии, я попытаюсь изложить несколько моих соображений, которые, возможно, будут любопытны собравшимся.
Я не буду затрагивать те вопросы, которые не относятся напрямую к основной области моих исследований. Так, я не решусь коснуться важнейшего вопроса — верна теория Дарвина или нет. Мои замечания касаются лишь её приложения к человеку.
Моё первое возражение я назову метафизическим. Следует помнить, что теория уважаемого Чарльза Роберта Дарвина призвана объяснить явления природы, и не касается вопросов морали per se. Её новизна и многочисленные следствия, из неё вытекающие, разумеется, весьма расширяют наши познания о человеческой природе, однако не следует надеяться, что они нам даст ответы на все вопросы и объяснит человеческую природу. Эти попытки напоминают мне популярную полвека назад систему Конта, который пытался постигнуть законы, управляющие человеческим обществом посредством ньютоновой механики и уподоблял общество Солнечной Системе, а взаимодействие людей — гравитационным взаимодействиям. Сейчас уже достоверно установлено, что общество устроено намного сложнее Солнечной Системы и мы не можем предсказывать общественные процессы с той же точностью, с какой мы предсказываем расположение Марса или Луны — это связано, в частности, с тем, что общество непрерывно меняется, в нём происходят события, меняющие поведение его членов, в то время как планеты именно потому и движутся по легко предсказуемым орбитам, что в Солнечной Системе ничего не происходит. Именно поэтому великие законы, открытые сэром Исааком Ньютоном, имеют лишь ограниченное применение.
Мне представляется, что с расширением наших познаний в биологии и социальных мы сможем и установить те пределы, в которых эволюция, как её понимают уважаемые господа Спенсер и Гексли, перестаёт объяснять всё происходящее с человеком.
Так, в частности, следует уточнить, что популярное среди журналистов высказывание «выживает сильнейший» не верно и в некоторых случаях прямо противоречит теории Дарвина. Сам автор теории говорит не о выживании сильнейших, а о выживании наиболее приспособленных, а эти понятия не тождественны. Так, сильной лошади требуется весьма много корма и тёплый климат. Однако в тех регионах, где климат суров (таких, как Сибирь или Канада) сильные лошади не могут выжить и местные породы намного слабее телесно, но при этом и куда более неприхотливы и выносливы.
Именно поэтому мне представляются неверными расхожие гипотезы о том, что некоторые расы или нации являются более эволюционно развитыми, чем другие, и именно поэтому должны, согласно теории Дарвина, вытеснить своих менее удачных соперников. Высокое эволюционное развитие означает, как я уже говорил, что некий вид наиболее приспособлен. Однако невозможно быть наиболее приспособленным per se. Любая особь может быть наиболее приспособлена лишь к определённой среде. Верблюд не сможет выжить в Гренландии, а морж очень быстро умрёт в жарких песках африканских пустынь — тем не менее, никто не назовёт этих животных не приспособленными. Каждый вид занимает свою нишу и существование космополитичных животных лишь подчёркивает, что для способности выживать в любых климатических условиях вовсе недостаточно обладать силой.
Второе моё возражение напрямую вытекает из первого и является биологическим. Если мы обратим внимание на ареалы обитания наиболее физически сильных животных, то обнаружим, что, похоже, большая сила отнюдь не означает высокую приспособленность. Львы и тигры весьма немногочисленны, а их более грозные предки, такие, как тигр саблезубый, и вовсе вымерли. В то время как куда более слабые волки заселили не только Европу и Азию, но и победоносно вступили, вслед за человеком, в непроходимые прежде леса Сибири и Канады. Под угрозой исчезновения находятся и многие сильные хищники среди птиц. И в то же самое время весьма слабые воробьи, тараканы, муравьи и пчёлы процветают и вовсе не собираются вымирать. Так, крыса бурая является на сегодняшний день одним из самых процветающих видов на Земле, сопоставимым по своим успехам только с человеком. И перед ней бессильны даже новейшие ухищрения её невольного соседа. При этом для истребления грозного саблезубого тигра человеку было достаточно тех немногих приспособлений из сколотого камня, которые предшествовали медному оружию.
И человек, и муравей, и крыса — животные сравнительно слабые, но общественные. Zoon politikon — именно так Аристотель определял человека. Даже не обладая клыками, когтями и другим грозным оружием, они могут собраться вместе и победить жестокого хищника или же одолеть необоримую на первый взгляд силу стихий. Недавний случай в Лондонском Зоопарке, когда мыши, предназначенные на корм тайпану, сами атаковали ядовитейшую из известных змей и загрызли её насмерть, лишний раз показывает силу сообщества. Травоядные животные выставляют сторожей, когда спускаются к водопою, а хищники перекрикиваются, созывая сородичей, чтобы вместе атаковать жертву. Именно сотрудничество нередко позволяет животным приспособиться к тяжелейшим природным условиям.
Поэтому очень важно понимать, что борьба за выживание ведётся не против конкурентов, не против других видов, а против природы. Было бы наивно думать, что волки борются за выживание с оленями — ведь в случае такой «победы» последний волк умрёт от голода ещё раньше, чем загрызёт последнего оленя. Хищник испытывает к жертве чистый охотничий интерес, и в нём нет ненависти, как нет её в добром йоркширском крестьянине, который ведёт на убой свою корову и уже вечером будет есть её мясо. Также неверно полагать, что волки борются за выживание с лисами или даже с волками — пули охотников истребляют куда больше волков, чем когти и зубы сородичей. Куда страшнее для волков зимняя бескормица или эпидемия бешенства, способная опустошить целый лес. Именно грозные силы природы вынуждают волка к борьбе за существование, а отнюдь не сородичи или его корм.
После изложений первого и второго возражений я обобщу их в третьем — этическом. Радикальные почитатели Дарвина видят в его теории объяснение многих общественных процессов и борьбы между людьми и народами в том, что таким образом осуществляется общественная эволюция с самых древнейших времён. Впрочем, они могли бы сослаться и на Гесиода, сказавшего:
Гончар гончара ненавидит, аэд не выносит аэда,
А нищего – нищий
Однако есть некоторые соображения, которые заставляют нас отказаться от этой мысли. В первую очередь (тут я согласен с Дарвиным и мои многолетние исследования в области анатомии это подтверждают) все люди относятся к одному виду и борьба между ними — внутривидовая.
Более того, если мы внимательно приглядимся к битвам, в которых участвует человек, то мы обнаружим, что война — явление скорее антиэволюционное. Изучая историю воин, невозможно не вспомнить слова другого поэта:
Пал герой, глаза смежив
Лучший — мёртв, а худший — жив.
Лишь простодушный человек сможет поверить, что бесчисленные войны, терзавшие человечеству всю его историю, вызваны ненавистью людей друг к другу. Ни правители, отдававшие приказы, ни те, кто собирал армию, ни простые солдаты чаще всего не испытывали ненависти к противнику — в противном случае пленных бы убивали, а население захваченных территорий истреблялось до последнего человека. Древние войны велись для захвата рабов, войны новые — из-за передела сфер влияния или для захвата контроля над углём и железными рудами. Точно так же, как садовник сажал сад, надеясь получить урожай яблок, правитель прошлого отправлялся в поход, надеясь получить ежегодную дань и рабов для продажи на невольничьем рынке. Но даже если противник скрывался, как скрылись скифы от царя Дария, правитель, разумеется, не умирал, проиграв эволюционную борьбу.
Даже беглый взгляд на историю воин показывает, что их сложно назвать полезными для эволюции. Разве стал Рим лучше после варварского разрушения его вандалами? Напротив, Британская Империя лишь предприимчивостью купцов и искусством дипломатов расширила свои владения до всех земных пределов. На континенте мы можем наблюдать могущественную Австро-Венгерскую империю, не выигравшую ни одной войны и связанную невидимыми цепями династических браков, а гигантские просторы Сибири и Дальнего Востока вошли в пределы Российской Империи сравнительно мирным путём. Напротив, эпохи, когда в государстве идут жестокие войны, подобные войне Роз или мятежам эпохи короля Иоанна, заслуженно считаются кровавыми, ужасными и лишёнными культуры.
Сэр Томас Гексли полагает, что государства обречены на борьбу в силу суровых законов выживания, которые вызваны непрерывным ростом населения и неминуемой нехваткой пищи, которая вынуждает убивать «лишних людей» с помощью воин. Я не могу согласится с этим утверждением. Новейшие исследования (в частности, недавно вышедшая книга русского географа князя Кропоткина) показывают, что в обычных условиях животные лишь в исключительных случаях гибнут от голода и связанных с ним болезней. Даже в суровых степях Северной Монголии трав хватило бы на то, чтобы накормить в пять или даже в десять раз большие стада, чем пасутся там в диком виде. Куда более страшным для животных является зимний джут, когда траву покрывает ледяная корка и животные не могут до неё добраться. По всей степи дикие лошади умирают от голода, а выжившие могут рожать только хилых и болезненных жеребят, которые редко доживают до совершеннолетия. Напротив, одомашненные лошади переносят суровый климат куда легче, потому что человек может заранее запасти достаточно зимнего корма.
Возможно, если ничто не прервёт поступь прогресса, уже через сотню лет успехи сельскохозяйственной науки и взаимная помощь просвещённых людей достигнут таких успехов, что даже самые бедные англичане будут в даже самые суровые зимы страдать не больше, чем монгольская лошадь, о которой заботится верный хозяин и производство пищи достигнет такого развития, что проблемой будет не столько производство достаточного количества еды, сколько доставка её всем нуждающимся.
В любом случае, среди воин, происходивших за последнюю тысячу лет, довольно сложно обнаружить хотя бы одну, вызванную излишком населения в той стране, которая начала военные действия.
На этом я заканчиваю изложение моих скромных замечаний. Я надеюсь, что они будут интересны уважаемым участникам дискуссии.
Искренне ваш,
Ричард Оуэн
